— Принимай груз.

Серега оптимистично стал предсказывать хорошую погоду в скором времени, но Жорин сунул вместе с кипой сопроводительных бумаг сводку погоды до конца месяца, и Серега сник.

— С кем ехать? — вяло спросил он.

— Сычева возьмешь, больше некого послать. Пусть идет коней ловит.

— Ладно…

— Отвезешь ненужные карты и возьмешь новые, я тут переписал какие, — Жорин вручил два десятка карт и список.

— Бу сделано…

— И вот что. Буровики просили деньги на сберкнижки положить. Тут шесть тысяч всего. Сделай, а? — уже попросил начальник. — Здесь все, — и он отдал объемистый пакет.

— Некогда мне будет по сберкассам таскаться, — хотел отказаться Серега, но Жорин его упросил:

— Я обещал мужикам. Сделай.

Собрал Серега полевую сумку, набил ее картами и деньгами, туда же засунул жоринский револьвер, золото уложил в рюкзак и, оставив все это у начальника, отправился к Сычеву.

Коновод Сычев лежал у себя в палатке, волосатая мощная грудь бугром вздымалась от глубокого дыхания, жесткая ядреная борода торчала вверх, из-под бороды виднелся крупный угловатый кадык. Серега с Сычевым встречался редко, мельком, когда тот привозил в лагерь продукты и кое-что по заказам: лучок, огурчики и всякую мелочь. Всегда Сычев какой-то одинокий, хмурый. Позовут его мужики выпить подпольной бражонки — откажется. Уйдет к себе в палатку, сядет, молчит, думает. Рассказывали, что когда он в одиночку ведет караван по тайге — всю дорогу поет, а как в лагерь пришел, так замолчал — слова не вытянешь.

Серега с минуту рассматривал спящего. Лицо словно забрызгано синими чернилами: пожалуй, с сотню мелких точек-наколок. «Чем это его так?» — подумал Серега и тронул Сычева: